Чтобы разобраться в дискуссиях о национальной идее, следует для начала осмыслить относящиеся к ней понятия: этнос, род, племя, народность, национальность, нация, государство и, наконец, народ. И чтобы не уйти при этом в дебри фундаментальных научных проблем определения и систематизации этих терминов, ограничимся лишь предметом организационной науки, то есть конкретно-практическими вопросами управления.

Канат Нуров, президент научно-образовательного фонда «Аспандау» и Plankion Group

Если попытаться кратко составить их иерархию, то получается, что этнос – это любая социальная общность, связанная сознанием единства своего историко-культурного быта. В первую очередь, этносом уже может быть просто род, как кровнородственная группа людей, далее племя – как совокупность различных родов, далее народность – как особо большое племя или союз племен, далее национальность – как совокупность народностей, далее нация – как совокупность национальностей, объединенных государством. Представленная цепочка условна, так как построена на выделении уже сложившихся смыслов употребления этих терминов и на основании того, что возникновение и развитие народов мира имеет динамическую, а потому сложно определимую природу. Например, не исключено, что нация и даже государство могут положить начало новому этносу.

Начнем с понятия «этноса», как наиболее наукообразного. Буквальный перевод с древнегреческого – «народ». Уже здесь начинается существенная путаница, так как термин «народ» общеупотребим и слишком многозначен (его духовное значение мы обсудим в последнюю очередь). В узком же, более строгом смысле этнос должен означать «народность» – все, что связано с национальностью как принадлежностью к определенной исторически сложившейся культуре быта. Национальность в этом смысле означает этническую принадлежность, хотя зачастую слово «национальность» необоснованно употребляют в качестве гражданской принадлежности, чтобы подчеркнуть политический и объединяющий, а не этнический смысл нации как однокоренного с национальностью слова, например, в загранпаспортах европейских государств.

Государственная идеология – это инструмент управления, в то время как национальная идея является глубоким историко-культурным феноменом

Как правило, этнос начинается с культуры мифического рода, лидера изначально малой кровнородственной группы управления совокупностью людей, вполне возможно и разнородных (так называемый «народец»). Затем этнос дорастает до культуры племени, где теряется кровнородственная природа единства этноса. Далее он проходит через стадию народности и, наконец, формируется в национальность, которая может быть представлена схожими, хотя и разными народностями.

Одним словом, этнос – это потенциальный способ культурно-бытового позиционирования мифогенетически связанных людей, порою антропологически схожих. Особое внимание следует уделить мифогенетической связи, чтобы подчеркнуть тщетность и бессмысленность поиска какой-либо действительно генетической природы этноса, а также то, что эта связь мифологическая. Например, даже англичан, вполне известный и изученный этнос, трудно определить как чьих-либо потомков: то ли бриттов, то ли англов, то ли саксов, то ли скоттов, то ли кельтов… Этим примерам несть числа.  

Государство и народ – это понятия, которые необходимо разбирать отдельно. Государство как общественно необходимый аппарат управления представляет собой первичное общественное объединение, находящееся под контролем и представленное хоть и единой, но относительно малой группой управления (правящая партия, правительство, клан и тому подобное).

Теоретически и формально государство – это res publica – «общее дело», союз граждан, организация первого юридического лица, иначе говоря, это – наиболее общий, имущественно обособленный от своих создателей союз совместно проживающих на одной территории физических лиц. Практически же, конкретно – это просто группа лиц (политическое правительство в виде государственных служащих, а также государственный аппарат в виде гражданских служащих), технически и физически контролирующая исполнение всех общественно необходимых функций на административно обособленной совокупности этно-территориальных единиц. Вот почему в бытовом понимании государство ассоциируется прежде всего со страной, имеющей четкие географические границы. Естественно, что существуют и другие неточные, расширительные трактовки государства, охватывающие помимо сложного аппарата и механизмов управления любую социальную организованность населения, его устройство и структуру, включая элементы идеологии и даже гражданского общества. Гражданское общество по уровню общности является не менее важным (если не более), чем государство, элементом общества как социальной системы. Просто все это не входит в рамки разбираемого вопроса этнообразования.

Какими бы ни были разными казахи в антропологическом и генетическом смысле, все их поступки обусловлены идеей индивидуальной открытости, то есть личной свободой, открытой для общения и для общества

Государство как высшую и универсальную форму социальной организации очень трудно создать, но разрушить очень легко, поскольку каждый этнос стремится к своему административному обособлению, в чем и состоит суть национализма. Национализм, по выражению Эрнеста Геллнера, стремится «к совпадению административных и этнических границ», а на деструктивной стадии своего развития – к этнократическому и даже моноэтническому государству.

Если опустить дословный и буквальный перевод этноса как народа, то народ скорее не этническое, а демографическое и где-то географическое понятие, при этом с собирательным, надэтничным и даже духовным смыслом. Содержание и объем его не так четко обозначены, но можно предположить, при прочих равных обстоятельствах, что понятие народа несет в себе какой-то интегральный и даже сакральный смысл, недаром представляясь «единственным источником власти».

Таким образом, народ – это уже не просто население, представленное разными этносами, а в определенном, так сказать, аллегорическом смысле – историческое назначение населенной им территории, как бы дух ее нравственности, задаваемый именно культурными, а не политическими элитами населения. Естественно, что этот дух нравственности может быть не только у населения, но и у этносов, его составляющих. То есть, забегая вперед, можно констатировать, что так называемая национальная идея как характер и миссия народа может быть не только у этнических общностей, но и у гражданских, территориальных сообществ. В этом плане нация и народ по смыслу и значению весьма схожи, но нация как понятие имеет более точные содержание и объем.

Основная путаница в вопросе о национальной идее состоит в том, что ее часто смешивают с государственной идеологией. Государственная идеология – это инструмент управления, в котором присутствуют политические цели организации ценностного пространства общества, да и просто PR-цели, в то время как национальная идея является глубоким историко-культурным феноменом и нуждается в открытии и раскрытии. И если государственная идеология представляет управленческий «акт творения» в позитивистском смысле, то национальная идея предполагает собой причинный процесс бытия, требующий фундаментального исследования в естественно-научном плане (этнология, антропология, социология, история, культурология и т.п.). Поэтому говорить о строительстве или создании национальной идеи несколько некорректно.

Ее можно только познавать, приобщаться или не приобщаться к ней, принимать или не принимать образ жизни, в котором она реализовывается. И поскольку национальная идея дает ответ на вопрос «кто мы есть», то она неразрывно связана с государственной идеологией в части ответа на вопрос «куда мы идем». Но это чисто теоретически. Так должно быть. На практике же мы, группа людей как этническая или гражданская общность, можем и не осознавать себя едино с историей и природой, но при этом ставить себе цели (или же не ставить). В этом смысле национальная идея может быть искажена, неразвита или вообще не реализована, по внешним или внутренним причинам.

В любых культурно-бытовых стереотипах поведения скрыто разворачивается развитие определенной духовной ценности, то есть идеи, воспринятой всеми представителями этноса как самой ценной для их сосуществования, как правило, на бессознательном уровне, поскольку речь идет о стереотипах. Национальная идея – это как бы природное назначение народа, его историческая функция; вот что скрывает от нас история, вот почему войны возможны.

Целые народы не заставить воевать только потому, что задеты их материальные интересы, ведь о них всегда можно договориться. Люди чувствуют, что они элементы и инструменты более масштабных событий, ощущают ход истории и не особенно сопротивляются государственному призыву, если наличествует угроза существованию их культуры. В этом смысле государства и народы могут исчезать, так же как и все остальные виды живых существ, групповое поведение которых систематически описывается в биологии как неразумное. Государственная идеология может учитывать или не учитывать изначальную, объективную данность национальной идеи, но национальная идея все равно будет реализовывать себя как через идеологию, так и без нее, в искаженном или развитом виде, в зависимости от уровня рефлексии культурных элит, представляющих народ.

Чтобы лучше понять, о чем идет речь, можно, к примеру, ознакомиться с трудами Бердяева и Достоевского, которые посвятили себя обобщению «русской идеи». Если кратко попытаться описать этот историко-культурный феномен, то русская идея состоит в соборной открытости, в интернациональном рассмотрении коллектива не как средства достижения индивидуальных целей, а как самоцели существования индивидуумов. В этом и только в этом была правда жизни, она была превыше всего и выражалась в духовном единстве народов России. Необходимо было найти и реализовать ее здесь, в быту, чтобы был «Рай на Земле, как и на Небе».

Отсюда вырос державный византинизм Руси как государственная идеология, полагающая Москву третьим Римом восточно-римской империи, после которой «четвертому Риму не бывать». В этом, аллегорическом, смысле силовой конфликт с Третьим рейхом Гитлера как третьей священной западно-римской империей был неизбежен: интернациональный социализм несовместим с национальным. Именно из русской идеи проистекает стыд в отношении материальных благ для себя лично, аскетизм и альтруистическое радение за общее дело, за «тело государево».

Понятно, что при таком звучании, столкнувшись с масштабным распространением индивидуалистических ценностей в объективном ходе глобальной истории, в том числе в самой России, в виде феномена «новых русских», сегодня эта идея нуждается в перерождении и модернизации. Иначе рано или поздно, несмотря на антропологическое и мифогенетическое сходство, мир будет иметь дело совсем с другим, более закрытым народом на той же территории, как это можно наблюдать на примере современных греков на территории Древней Греции. 

Национальное государство может начаться с открытия национальной идеи и может завершиться гражданской, «политической» нацией. Так, «русская идея», будучи смысловым ядром историко-культурного быта русской национальности, настолько органично легла в основу созидания российской нации («советского народа»), что вызвала определенное сомнение масс в том, что в ее начале лежит классическое национальное государство. Иначе идея Российской Федерации, как отдельной от Советского Союза этнотерриториальной совокупности, никогда бы не возымела место.

Если Республика Казахстан и ее народ еще не доросли до осознания себя национальным государством, то есть гражданской общностью, тогда в чем может скрываться духовная суть казахской национальной идеи, которая ляжет в основу… казахстанской нации, не вызвав отторжения у национальностей, ее составляющих, и не исказившись при этом? Какие именно стереотипы в поведении титульной национальности выражают ее и в чем конкретно она может быть поддержана всей гражданской общностью Казахстана?

Полагаю, что все изученные на сегодня культурные стереотипы социального поведения казахов, несомненно, выведут нас на идею индивидуальной открытости как глубоко национального свойства казахов и сугубо казахской ментальности. Понятно, что немало есть представителей и других национальностей в мире, так же открытых, как и казахи, но вряд ли они составят такую пропорцию в своем этносе, чтобы это считалось их этническим или национальным свойством. Также есть немало отдельных представителей казахской национальности, которым эта идея противна. Есть представители титульной и иных национальностей, которые полагают это мнение ошибочным и идеалистическим. Но статистически, по общепринятым стереотипам поведения, закрепленным исторической традицией, эта идея присутствует в лучших образцах национальной культуры, в изустном и письменном творчестве, в играх и традициях обращения.

Люди ощущают ход истории и не особенно сопротивляются государственному призыву, если наличествует угроза существованию их культуры

Начать можно с отсутствия паранджи и наличия отдельных государственных печатей у женских представителей степной власти. Привести народные сказки и игры, полные откровенных сексуальных мотивов, а также казахскую музыку и пение, главные шедевры которых всегда были раскатисты и раздольны, но никогда не скрывали в себе азиатских переливчатых мотивов, так характерных для ближнего и дальнего Востока. А закончить отсутствием в казахской Великой степи не только институтов классического, или домашнего, рабства, но и феодализма, через тот или иной вид которого прошли почти все народы мира, в том числе самые цивилизованные.

Под идеей индивидуальной открытости необходимо иметь в виду прежде всего принцип открытой свободы, к которому так страстно в свое время призывал Карл Ясперс. На Западе существует целый культ так называемого прайвиси (privacy), частной сферы личной жизни, закрытой для открытого общения и обсуждения. Описывая смысл и назначение истории в своей одноименной книге, Ясперс знал, что эта личная «свобода от» (чтобы быть одному) должна быть заменена личной «свободой для» (чтобы быть вместе), но не знал – как. Как сделать так, чтобы человеческая личность в своей индивидуальной свободе стремилась не закрыться от общества, а наоборот открыться, если весь мир сегодня построен именно на идее закрытой свободы как основы буржуазных и демократических принципов индустриального общества? Сегодня мы видим, как технологически перед нами разворачивается целый новый мир, называемый глобальным информационным сообществом.

Однако культурно он не обеспечен еще новой моралью, новой идеологией и новыми ценностями. Западная индустриальная культура испытывает глубокий духовный кризис и не может предоставить из своего природного арсенала ни одного этнического стереотипа поведения, в котором идея открытия личностью своей частной жизни непосредственно всему миру могла бы, для начала, локализоваться и впоследствии глобально реализоваться.

А казахи как этнос имеют такой стереотип в своей исторической традиции, хотя его традиционная структура в значительной мере была трансформирована и деформирована, особенно в XX веке, под влиянием советского образа жизни. (см. Нуров К.И. КАЗАКСТАН: национальная идея и традиции. Алматы, 2011, www.aspandau.kz). Какими бы ни были разными казахи в антропологическом и генетическом смысле, все их поступки обусловлены идеей индивидуальной открытости, то есть личной свободой, открытой для общения и для общества. К примеру, казахи в основной своей массе не скрывают ни своего стыда, ни своей гордости. Открытое хвастовство как черта национального характера всем давно известна и описана многими авторитетными этнографами. По их описаниям, казахи жаждут общественного ободрения и одобрения, но манеры их так открыты и непосредственны, что «ничего, кроме улыбки» это хвастовство не вызывает. Если им стыдно, то они хотят спеть об этом всему миру, чтобы мир пожалел их и простил, а уж они его не подведут и еще покажут, какие они батыры.

Феномен батырства как нельзя лучше демонстрирует характерную суть национальности казахов. Батыр – это венец «казакования», казачьего образа жизни. Каждый казак в своей жизни жаждал достичь этого этапа народного вознесения, быть одиноким рыцарем степей, поэтом-любовником и национальным героем, неподвластным даже ханам. Этим примерам, частью вполне оспоримым, несть числа, но суть их отражена в известной всему научному миру этимологии этнонима «казак».

Изначально самоназвание казахов «казак» означало не национальность, а социальный статус людей «свободного состояния» и буквально переводилось с древнего общемонголо-тюрского языка как «свободный», «вольный», «кочующий сам по себе». Намного более поздние и весьма спорные интерпретации названия «казак» как разбойник или сорвиголова не являлись самоназваниями и проистекали из недопонимания азиатскими оседлыми народами социальной природы казачьего, то есть индивидуально-семейного («аульного», «байского») способа кочевания. Иные ненаучные интерпретации этого самоназвания, типа «каз ак» – «гусь белый» и тому подобное, не имеет смысла обсуждать, поскольку они никак не обоснованы, за исключением чисто бытового и, к сожалению, весьма распространенного разделения единого слова на два различных лишь на основании звучания.

Но истинная суть казахского характера – не столько в социально-политической свободе, история развития которой и так известна миру, сколько в психологической , которая только начинает открываться. Эта психологическая свобода стремится реализоваться через раскрытие своей личности обществу: и в горе, и в радости казахи почитают за грех прятать свои чувства и хотят приобщить к ним весь мир. Отсюда проистекают очень многие, весьма странные обычаи сопереживания. Понятно, что соблюдение многих из них уже выхолощено, а сама открытость чувств порою экзальтирована, но при правильном исследовании и развитии этих норм мы можем обнаружить вполне адекватную духовную основу для преобразования информационной культуры из технологической стадии развития в социально-психологическую.

Именно эта национальная идея проявляется в облике и поведении казахстанских русских, когда они четко отличают себя от российских русских, как в свое время это делали тюркоязычные, то есть «ордынские», коренные казаки (орыс казактар), и именно поэтому они казахстанцы, а не россияне. Называть себя казахами они будут только тогда, когда слово казах будет означать не столько титульную национальность, сколько принятую всеми национальную идею политически свободной и психологически открытой личности. Только тогда казахи как народ превратятся из этнократического государства в политическую нацию, единую гражданскую общность, объединенную национальной идеей. Сегодня как никогда актуально, чтобы казахи духовно вернулись к своим великостепным истокам, когда неважно было, какой они национальности, лишь бы были свободны и открыты.

То, что Казахстан как территория сейчас переполнен духовным томлением и волнением в процессе своего глобального самосознания и позиционирования, не случайно.

Геополитически мир перестал быть одно- или двуполярным, и сейчас именно здесь формируется новый метарегион со своей совершенно особой идеологией. Включится ли в этот метарегион Россия, будет зависеть от того, продолжит ли она ориентироваться на Запад, а не на hеart lаnd своего Зауралья. Но то, что Казахстану придется определяться как нации, это однозначно: либо он будет принужден к исполнению своей национальной идеи через «тяготы и лишения», либо он осуществит ее сознательно в соответствии со стратегией развития и идеологией государства. В ином случае единство этносов и государств исчезает.

У народа Казахстана нет иного пути, кроме как признать исходной точкой развития тот факт, что мы давно уже стали многонациональным государством в смысле полиэтничности и что мы давно уже интегрировались в русскоязычное пространство межнациональной коммуникации. Казахскому языку еще только предстоят культурное возрождение через искусство и последующая постепенная модернизация в научно-техническом и административно-правовом отношении посредством творчества масс и образовательного процесса. Административное же насаждение и индивидуальное «филологическое» творчество государственных органов только препятствуют этому глубокому процессу.

Чтобы сохранить элиту и развить культуру титульной казахской национальности, у нас нет иной цивилизованной цели, кроме как стать казахстанской нацией. Если мы будем стремиться сделать «Казахстан для казахов», то последуем не просвещенной, а мракобесной идее и уподобимся диким народам. В этом случае мы пойдем против исторически сложившегося национального характера и национальной миссии. Тогда никто и никогда не захочет считать себя казахом в Казахстане. А без этого не добиться отождествления понятий «казахстанец» и «казах», по примеру европейских стран. Для современной оппозиции поддержка «национал-патриотов» по вопросу запрещения термина «казахстанская нация» в любом формате является серьезнейшей политической и исторической ошибкой, которая «смерти подобна».

Но вселяет надежду, что простые казахи, знающие только родной язык, по природной сметливости в большинстве своем понимают важность как русского языка, так и «шала-казахов» для созидания общегражданской нации под эгидой титульной национальности. Многие «шала-казахи» любят Казахстан и могут многое для него сделать, так как гордятся тем, что они казахи. Осталось только, чтобы и все остальные национальности Казахстана захотели гордиться этим «не из-под палки». Тогда и только тогда казахстанскую нацию смело можно будет называть казахской.

Автор текста –  Канат Нуров, президент научно-образовательного фонда «Аспандау»

* Эта статья носит публицистический характер, не претендует на ввод и пересмотр традиционных научных понятий этнологии и является личной гражданской позицией. В основном она вызвана демаршем оппозиции по правительственной доктрине национального единства. Цель автора – препятствовать перерастанию национал-патриотизма в национализм, так как национализм, как и любая этнократия и шовинизм, в современном мире обречен на прозябание и не имеет будущего...